Неточные совпадения
О
себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что
испытал много
на веку своем, претерпел
на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже
на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Раскольников взял газету и мельком взглянул
на свою статью. Как ни противоречило это его положению и состоянию, но он ощутил то странное и язвительно-сладкое чувство, какое
испытывает автор, в первый раз видящий
себя напечатанным, к тому же и двадцать три года сказались. Это продолжалось одно мгновение. Прочитав несколько строк, он нахмурился, и страшная тоска сжала его сердце. Вся его душевная борьба последних месяцев напомнилась ему разом. С отвращением и досадой отбросил он статью
на стол.
Едва лишь
на себе Собака
испыталаСовет разумный сей, —
Шалить Собака перестала.
Он
испытал чувство мирной радости, что он с девяти до трех, с восьми до девяти может пробыть у
себя на диване, и гордился, что не надо идти с докладом, писать бумаг, что есть простор его чувствам, воображению.
Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для
себя, он, хотя не
испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.
— Не знаю, я не пробовал подолгу. Я
испытывал странное чувство, — продолжал он. — Я нигде так не скучал по деревне, русской деревне, с лаптями и мужиками, как прожив с матушкой зиму в Ницце. Ницца сама по
себе скучна, вы знаете. Да и Неаполь, Сорренто хороши только
на короткое время. И именно там особенно живо вспоминается Россия, и именно деревня. Они точно как…
Вронский, несмотря
на свою легкомысленную с виду светскую жизнь, был человек, ненавидевший беспорядок. Еще смолоду, бывши в корпусе, он
испытал унижение отказа, когда он, запутавшись, попросил взаймы денег, и с тех пор он ни разу не ставил
себя в такое положение.
Только первое время, пока карета выезжала из ворот клуба, Левин продолжал
испытывать впечатление клубного покоя, удовольствия и несомненной приличности окружающего; но как только карета выехала
на улицу и он почувствовал качку экипажа по неровной дороге, услыхал сердитый крик встречного извозчика, увидел при неярком освещении красную вывеску кабака и лавочки, впечатление это разрушилось, и он начал обдумывать свои поступки и спросил
себя, хорошо ли он делает, что едет к Анне.
Он
испытывал в первую минуту чувство подобное тому, какое
испытывает человек, когда, получив вдруг сильный удар сзади, с досадой и желанием мести оборачивается, чтобы найти виновного, и убеждается, что это он сам нечаянно ударил
себя, что сердиться не
на кого и надо перенести и утишить боль.
Получив письмо Свияжского с приглашением
на охоту, Левин тотчас же подумал об этом, но, несмотря
на это, решил, что такие виды
на него Свияжского есть только его ни
на чем не основанное предположение, и потому он всё-таки поедет. Кроме того, в глубине души ему хотелось
испытать себя, примериться опять к этой девушке. Домашняя же жизнь Свияжских была в высшей степени приятна, и сам Свияжский, самый лучший тип земского деятеля, какой только знал Левин, был для Левина всегда чрезвычайно интересен.
Слушая графиню Лидию Ивановну и чувствуя устремленные
на себя красивые, наивные или плутовские — он сам не знал — глаза Landau, Степан Аркадьич начинал
испытывать какую-то особенную тяжесть в голове.
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала
себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать
на вопросы, не мог говорить ни с кем. Он повернулся и, не подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал
себя несчастным. В первый раз в жизни он
испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.
Воспоминание о зле, причиненном мужу, возбуждало в ней чувство, похожее
на отвращение и подобное тому, какое
испытывал бы тонувший человек, оторвавший от
себя вцепившегося в него человека.
Варвара указала глазами
на крышу флигеля; там, над покрасневшей в лучах заката трубою, едва заметно курчавились какие-то серебряные струйки. Самгин сердился
на себя за то, что не умеет отвлечь внимание в сторону от этой дурацкой трубы. И — не следовало спрашивать о матери. Он вообще был недоволен
собою, не узнавал
себя и даже как бы не верил
себе. Мог ли он несколько месяцев тому назад представить, что для него окажется возможным и приятным такое чувство к Варваре, которое он
испытывает сейчас?
Самгин собрал все листки, смял их, зажал в кулаке и, закрыв уставшие глаза, снял очки. Эти бредовые письма возмутили его, лицо горело, как
на морозе. Но, прислушиваясь к
себе, он скоро почувствовал, что возмущение его не глубоко, оно какое-то физическое, кожное. Наверное, он
испытал бы такое же, если б озорник мальчишка ударил его по лицу. Память услужливо показывала Лидию в минуты, не лестные для нее, в позах унизительных, голую, уставшую.
Через полчаса он убедил
себя, что его особенно оскорбляет то, что он не мог заставить Лидию рыдать от восторга, благодарно целовать руки его, изумленно шептать нежные слова, как это делала Нехаева. Ни одного раза, ни
на минуту не дала ему Лидия насладиться гордостью мужчины, который дает женщине счастье. Ему было бы легче порвать связь с нею, если бы он
испытал это наслаждение.
«Ребячливо думаю я, — предостерег он сам
себя. — Книжно», — поправился он и затем подумал, что, прожив уже двадцать пять лет, он никогда не
испытывал нужды решить вопрос: есть бог или — нет? И бабушка и поп в гимназии, изображая бога законодателем морали, низвели его
на степень скучного подобия самих
себя. А бог должен быть или непонятен и страшен, или так прекрасен, чтоб можно было внеразумно восхищаться им.
Иногда Клим
испытывал желание возразить девочке, поспорить с нею, но не решался
на это, боясь, что Лида рассердится. Находя ее самой интересной из всех знакомых девочек, он гордился тем, что Лидия относится к нему лучше, чем другие дети. И когда Лида вдруг капризно изменяла ему, приглашая в тарантас Любовь Сомову, Клим чувствовал
себя обиженным, покинутым и ревновал до злых слез.
«Вот как приходится жить», — думал он, жалея
себя, обижаясь
на кого-то и в то же время немножко гордясь тем, что
испытывает неудобства, этой гордостью смягчалось ощущение неудачи начала его службы отечеству.
«Наверное, так», — подумал он, не
испытывая ни ревности, ни обиды, — подумал только для того, чтоб оттолкнуть от
себя эти мысли. Думать нужно было о словах Варвары, сказавшей, что он
себя насилует и идет
на убыль.
В Париже он остановился в том же отеле, где и Марина, заботливо привел
себя в порядок, и вот он — с досадой
на себя за волнение, которое
испытывал, — у двери в ее комнату, а за дверью отчетливо звучит знакомый, сильный голос...
В этот вечер тщательно, со всей доступной ему объективностью, прощупав, пересмотрев все впечатления последних лет, Самгин почувствовал
себя так совершенно одиноким человеком, таким чужим всем людям, что даже
испытал тоскливую боль, крепко сжавшую в нем что-то очень чувствительное. Он приподнялся и долго сидел, безмысленно глядя
на покрытые льдом стекла окна, слабо освещенные золотистым огнем фонаря. Он был в состоянии, близком к отчаянию. В памяти возникла фраза редактора «Нашего края...
И не спеша, люди, окружавшие Самгина, снова пошли в Леонтьевский, оглядываясь, как бы ожидая, что их позовут назад; Самгин шел, чувствуя
себя так же тепло и безопасно, как чувствовал
на Выборгской стороне Петербурга. В общем он
испытывал удовлетворение человека, который, посмотрев репетицию, получил уверенность, что в пьесе нет моментов, терзающих нервы, и она может быть сыграна очень неплохо.
Самгин с наслаждением выпил стакан густого холодного молока, прошел в кухню, освежил лицо и шею мокрым полотенцем, вышел
на террасу и, закурив, стал шагать по ней, прислушиваясь к
себе, не слыша никаких мыслей, но
испытывая такое ощущение, как будто здесь его ожидает что-то новое, неиспытанное.
Боже сохрани, застанет непогода!» Представьте
себе этот вой ветра, только в десять, в двадцать раз сильнее, и не в поле, а в море, — и вы получите слабое понятие о том, что мы
испытывали в ночи с 8-го
на 9-е и все 9-е число июля, выходя из Китайского моря в Тихий океан.
Взглянешь около
себя и увидишь мачты, палубы, пушки, слышишь рев ветра, а невдалеке, в красноречивом безмолвии, стоят красивые скалы: не раз содрогнешься за участь путешественников!.. Но я убедился, что читать и слушать рассказы об опасных странствиях гораздо страшнее, нежели
испытывать последние. Говорят, и умирающему не так страшно умирать, как свидетелям смотреть
на это.
«А вдруг всё это я выдумал и не буду в силах жить этим: раскаюсь в том, что я поступил хорошо», сказал он
себе и, не в силах ответить
на эти вопросы, он
испытал такое чувство тоски и отчаяния, какого он давно не
испытывал. Не в силах разобраться в этих вопросах, он заснул тем тяжелым сном, которым он, бывало, засыпал после большого карточного проигрыша.
Проходя назад по широкому коридору (было время обеда, и камеры были отперты) между одетыми в светло-желтые халаты, короткие, широкие штаны и коты людьми, жадно смотревшими
на него, Нехлюдов
испытывал странные чувства — и сострадания к тем людям, которые сидели, и ужаса и недоумения перед теми, кто посадили и держат их тут, и почему-то стыда за
себя, за то, что он спокойно рассматривает это.
Смотритель подошел к ним, и Нехлюдов, не дожидаясь его замечания, простился с ней и вышел,
испытывая никогда прежде не испытанное чувство тихой радости, спокойствия и любви ко всем людям. Радовало и подымало Нехлюдова
на неиспытанную им высоту сознание того, что никакие поступки Масловой не могут изменить его любви к ней. Пускай она заводит шашни с фельдшером — это ее дело: он любит ее не для
себя, а для нее и для Бога.
А у него
на лице повисло облако недоумения, недоверчивости, какой-то беспричинной и бесцельной грусти. Он разбирал
себя и, наконец, разобрал, что он допрашивался у Веры о том, населял ли кто-нибудь для нее этот угол живым присутствием, не из участия, а частию затем, чтоб
испытать ее, частию, чтобы как будто отрекомендоваться ей, заявить свой взгляд, чувства…
«Вот страсти хотел, — размышлял Райский, — напрашивался
на нее, а не знаю, страсть ли это! Я ощупываю
себя: есть ли страсть, как будто хочу узнать, целы ли у меня ребра или нет ли какого-нибудь вывиха? Вон и сердце не стучит! Видно, я сам не способен
испытывать страсть!»
Ты хочешь знать,
испытал ли я верность этого замечания
на себе?
Суд никого не уничтожает, обрекая
на обращение в изначальное ничто, ибо образ Божий неистребим и бессмертен, но он показывает каждому его самого в истинном свете, в цельности его образа, данного от природы и воссозданного свободой, и благодаря этому прозрению, видя в
себе черты ложности, человек страдает,
испытывая «адские» мучения.
Я то же
испытал на самом
себе.
Я много слышал о его жесткости, rudesse, [крутом нраве (фр.).] нетерпимости,
на себе я ничего подобного не
испытал.
Затем доктор начал замечать за самим
собою довольно странную вещь: он
испытывал в присутствии жены с глазу
на глаз какое-то гнетуще-неловкое чувство, как человек, которого все туже и туже связывают веревками, и это чувство росло, крепло и захватывало его все сильнее.
— Да хоть бы новые язы́ки… Говорил я тебе про них, — сказал Егор Сергеич. — Приходят в восторг неописанный, чувствуют наитие и пророчествуют. И когда говоришь новыми язы́ки, такое бывает в душе восхищение, что его ни с чем и сравнить нельзя.
На небесах тогда
себя чувствуешь, в невозмутимом блаженстве, все земное забываешь.
На себе испытал и могу поистине о том свидетельствовать.
Испытав очень рано механические половые возбуждения, приблизительно с девяти или девяти с половиною лет, Коля совсем не имел ни малейшего понятия о том, что такое из
себя представляет тот конец влюбленности и ухаживания, который так ужасен, если
на него поглядеть въявь, со стороны, или если его объяснять научно.
В дни голодовок, — а ему приходилось
испытывать их неоднократно, — он приходил сюда
на базар и
на жалкие, с трудом добытые гроши покупал
себе хлеба и жареной колбасы. Это бывало чаще всего зимою. Торговка, укутанная во множество одежд, обыкновенно сидела для теплоты
на горшке с угольями, а перед нею
на железном противне шипела и трещала толстая домашняя колбаса, нарезанная кусками по четверть аршина длиною, обильно сдобренная чесноком. Кусок колбасы обыкновенно стоил десять копеек, хлеб — две копейки.
И в эту минуту он сам
на себе испытал, как тяжело бывает утром воочию увидеть результаты сделанной вчера ночью глупости.
Париж сразу проникает вас чувством вашей связи со всей своей историей и с мировой культурой, которой вы у
себя дома желали всегда служить. Он делает вас еще более «западником», чем вы были у
себя дома. Надо быть не знаю каким закорузлым «русофилом» (
на славянофильской подкладке или без оной), чтобы не
испытать от Парижа таких именно настроений.
А впрочем, — понизилась ли бы она и тогда?.. Чувство не знает и не хочет знать логики. Недавно я
испытал это
на самом
себе. У моей жены роды были очень трудные, потребовалась операция. И передо мною зловеще-ярко встали все возможные при этом несчастия.
Мне представлялось, что так у меня
на глазах умерла моя жена, — и в это время искать какие-то три рубля, чтоб заплатить врачу! Да будь все врачи ангелами, одно это оплачивание их помощи в то время, когда кажется, что весь мир должен замереть от горя, — одно это способно внушить к ним брезгливое и враждебное чувство. Такое именно чувство, глядя
на себя со стороны, я и
испытывал к
себе.
— Эх, Маша, Маша! И вы туда же!.. Да, во — первых, я вовсе не пьяница; а во — вторых, знаете ли вы, для чего я пью? Посмотрите-ка вон
на эту ласточку… Видите, как она смело распоряжается своим маленьким телом, куда хочет, туда его и бросит!.. Вон взвилась, вон ударилась книзу, даже взвизгнула от радости, слышите? Так вот я для чего пью, Маша, чтобы
испытать те самые ощущения, которые
испытывает эта ласточка… Швыряй
себя, куда хочешь, несись, куда вздумается…»
Сидя в этой уютной комнатке, обитой голубыми обоями, с диваном, кроватью, столом,
на котором лежат бумаги, стенными часами и образом, перед которым горит лампадка, глядя
на эти признаки жилья и
на толстые аршинные балки, составлявшие потолок, и слушая выстрелы, казавшиеся слабыми в блиндаже, Калугин решительно понять не мог, как он два раза позволил
себя одолеть такой непростительной слабости; он сердился
на себя, и ему хотелось опасности, чтобы снова
испытать себя.
Выходя из этого дома страданий, вы непременно
испытаете отрадное чувство, полнее вдохнете в
себя свежий воздух, почувствуете удовольствие в сознании своего здоровья, но, вместе с тем, в созерцании этих страданий почерпнете сознание своего ничтожества и спокойно, без нерешимости пойдете
на бастионы…
— Вы это
на себе испытали когда-нибудь?
Сначала Ромашов стеснялся, досадовал
на самого
себя за уступчивость и
испытывал то нудное чувство брезгливости и неловкости, которое ощущает всякий свежий человек в обществе пьяных.
Снова поток слез оросил его пылающие щеки. Любонька жала его руку; он облил слезами ее руку и осыпал поцелуями. Она взяла письмо и спрятала
на груди своей. Одушевление его росло, и не знаю, как случилось, но уста его коснулись ее уст; первый поцелуй любви — горе тому, кто не
испытал его! Любонька, увлеченная, сама запечатлела страстный, долгий, трепещущий поцелуй… Никогда Дмитрий Яковлевич не был так счастлив; он склонил голову
себе на руку, он плакал… и вдруг… подняв ее, вскрикнул...
Вы когда-то говорили мне, что для меня способны пожертвовать многим, — Вы не лгали это, — я верил Вам, и если, не скрою того, не вполне отвечал Вашему чувству, то потому, что мы слишком родственные натуры, слишком похожи один
на другого, — нам нечем дополнять друг друга; но теперь все это изменилось; мы, кажется, можем остаться друзьями, и я хочу подать Вам первый руку: я слышал, что Вы находитесь в близких, сердечных отношениях с Тулузовым; нисколько не укоряю Вас в этом и даже не считаю вправе
себя это делать, а только советую Вам опасаться этого господина; я не думаю, чтобы он был искренен с Вами: я сам
испытал его дружбу и недружбу и знаю, что первая гораздо слабее последней.